Новости Петербурга

Короткая песня разлуки

18:32:20, 24 сентября 2005
Короткая песня разлуки
Улица профессора Ивашенцова идет от Старо-Невского до Миргородской. Если пройти по той влево, к Александро-Невской лавре, мы окажемся в уникальном уголке старого Петербурга. Здесь, на одном из участков бывшего Казачьего плаца, с конца XIX века действовали рядом друг с другом сразу две знаменитые петербургские тюрьмы — Арестный дом и Пересыльная тюрьма.

Арестный дом появился здесь первым — между рекой Монастыркой и Переяславской улицей (ныне улица Хохрякова). Проект его составили архитекторы Николай Бенуа и Александр Гешвенд, много сотрудничавшие между собой. 4 января 1881 года «первый в России дом для заключенных лиц по приговорам мировых судей» (такова была функция Арестного дома) открылся.

Напомним: мировые суды рассматривали мелкие гражданские и уголовные дела. Их публикой были хулиганы и мошенники, карманники и скупщики краденого. Поначалу сроки отбывались приговоренными в полицейских участках, но потом решили построить специальный Арестный дом.

В советское время здание Арестного дома осталось в тюремном ведомстве, хотя и изменило функции: здесь с 1918 года работает больница для заключенных...

А городская Пересыльная тюрьма была построена рядом с Арестным домом на Константиноградской улице, ныне не существующей, в начале 1890-х годов. Проект ее составил Антоний Томишко, автор знаменитого здания «Крестов».

В отличие от Арестного дома, контингент которого составляли преимущественно люди низкого сословия или мещане, в Пересыльной тюрьме (она запечатлена на снимке) довелось побывать многим знаменитостям. Обширные воспоминания оставил о ней известный критик Иванов-Разумник, сидевший в Пересыльной в 1901 году после студенческих волнений у Казанского собора. Они весьма красочны и известны немногим, так что стоит привести их без особых сокращений:

«Большая светлая камера шагов в пятнадцать длиною; широкое, забранное решеткой окно, а из него — далекий вид на сады Александро-Невской Лавры и на южные кварталы Петербурга. Двери в коридор нет, ее заменяет передвигаемая на пазах решетка с толстыми прутьями, сквозь которые можно просунуть не только руку, но, пожалуй, и голову. Посередине камеры — длинный узкий стол и две такие же длинные скамьи; несколько табуреток. Вдоль правой стены — двенадцать подъемных коек, вдоль левой — восемь, а в левом углу — сплошная железная загородка в рост человека, за ней — уборная, культурные «удобства» с проточной водой, раковина и кран... Койки — легкие, подъемные: холст, натянутый между двумя толстыми палками, и небольшая соломенная подушка; поднимал и прикреплял к стене свою койку кто хотел. Тепло, — паровое отопление. Чисто, — ни следа тюремного бича, клопов, им негде было завестись. Чистые стены, выкрашенные масляной краской. Вообще — тюрьма образцовая.

Зато поведение наше в этой тюрьме было далеко не образцовое, с точки зрения тюремной администрации. С первых же дней нашего пребывания мы завоевали себе такие вольности, что тюрьма превратилась в какой-то студенческий пикник. Шум, хохот, хоровые песни гремели по всем камерам; мы отвоевали себе право по первому же нашему желанию выходить в коридор и посещать товарищей в соседних камерах; коридорный страж то и дело гремел ключами, выпуская и впуская нас. На третий день начальству это надоело — и решетчатые двери в коридор были раз навсегда открыты и днем, и ночью; мы могли свободно путешествовать по всему этажу, воспрещено было только спускаться во второй этаж, где сидели курсистки, отвоевавшие себе такие же права. В первый этаж согнали «уголовников», с которыми мы немедленно вступили в общение, спуская им из окна на веревках и записки, и папиросы, и всяческую снедь.

Чем и как кормила нас тюрьма — совершенно не помню, да это и не представляло для нас ни малейшего интереса: уже на второй или третий день разрешены были неограниченные передачи с воли. Наша камера была особенно богатой, так как в ней оказалось большинство петербуржцев и мало провинциалов. Что ни день, то один, то другой из нас получал богатые передачи от родных и знакомых. Я получал огромные домашние пироги; семья милых друзей, Римских-Корсаковых, присылала мне целые корзины с фруктами — яблоками, грушами, апельсинами, виноградом. Другие товарищи получали столь же обильные дары. Мы осуществили коммунизм потребления: все получаемое складывалось на стол и староста делил на двадцать частей. Но съесть все оказалось невозможным; тогда мы связывали остатки в газетный пакет и спускали на веревочке в первый этаж, уголовникам, откуда тем же путем приходила благодарственная записка...

Были в камерах и установленные нами самими часы добровольного молчания после обеда — «мертвый час», когда не разрешалось не только петь, но даже и разговаривать: часы чтения и работы... Но надо правду сказать, что мы плохо соблюдали поговорку — делу время, а потехе час, предпочитая, наоборот, предоставлять час делу, а остальное время отдавать потехе. В самой большой камере, так называемой «восточной», устраивались из столов настоящие подмостки для театра, где почти каждый вечер давались импровизированные представления, концерты, скетчи. Иногда представления заменялись докладами и лекциями на разные темы, с последующим горячим обменом мнений...
Да, нечего сказать, «тюрьма»!»

К последнему восклицанию Иванова-Разумника можно только присоединиться. И задуматься: а если бы не столь вольготно чувствовали себя молодые люди в заключении, если бы власть вообще вела себя жестче — глядишь, и ситуация сложилась в стране иначе. И обошлось бы, может, без потрясений первой и других русских революций.

Потрясения первой революции имеют, кстати, к истории Пересыльной тюрьмы самое прямое отношение. Потому что повел народ к Зимнему дворцу поп Гапон — Георгий Аполлонович Гапон, священник церкви мученика Михаила, находившейся в Пересыльной тюрьме.

После революции Пересыльная тюрьма на Константиноградской долго сохраняла свое назначение: а как же, ведь местоположение удобное, неподалеку от путей железной дороги. Кто здесь только не перебывал! В 1938-м, например, здесь какое-то время сидел Лев Гумилев, а на свидания к нему приходила Анна Ахматова. Об этом есть строки в воспоминаниях еще одного сидельца Пересыльной, политзаключенного Юрия Борисовича Люба:
«Анна Андреевна пришла во всем черном и с черным кружевным платком на голове. Она непрерывно плакала, прикладывая платочек к глазам. А Лева, пытаясь привлечь ее внимание, громко кричал: «Мама! Мама! Перестань плакать!.. Мама, у меня носки порвались, принеси мне, пожалуйста, носки!» Продолжая плакать, мама, горестно вздыхая, глубокомысленно изрекла: «Ах, Левочка, — не в носках счастье...» <...> Вот уж, воистину, от смешного до трагического — один шаг!..»

Вспомним и другое ахматовское, о тех же временах:

Это было, когда улыбался
Только мертвый,
спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки...

Но даже в эти суровые годы режим в Пересыльной тюрьме был мягче, чем в иных тюрьмах. Об этом свидетельствует тот же Люба, успевший побывать и в «Крестах», и в Доме предварительного заключения:

«Режим в пересыльной тюрьме оказался гораздо более демократичным, чем в «Крестах» или в ДПЗ... Камеры, как и во всех тюрьмах тогда, были набиты до отказа, но строгой изоляции не было. Утром на время оправки их не закрывали, днем можно было попроситься у дежурного сходить в гости к знакомому в чужую камеру. Только на время вечерней поверки полагалось всем быть на своих местах. Отсюда можно было писать письма и получать их. Бумага и конверты продавались в ларьке. Их можно было выписать так же, как продукты и курево, на присылаемые с воли деньги. А главное — здесь разрешались свидания».

Конечно, не вольница времен Иванова-Разумника, но все-таки!

Санкт-Петербургские Ведомости

отзывы написать

Написать отзыв

Внимание! Если вы зарегистрированы, вы можете оставлять сообщения с аватаром и возможностью получения личных сообщений

Rambler's Top100