Lifestyle, новости культуры

Америка танцует «по Эйфману»

23:03:33, 03 ноября 2004
Америка танцует «по Эйфману»
«Нью-Йорк-Сити-балет» в ожидании русского балета

Вот тот редкий случай, когда, преисполнившись державной гордости, можно заявить: не только они нас, но и мы их. Не только варяги учат нас уму-разуму, но и мы можем кое-чем поделиться с миром. Вернее, кое-кем. И ненадолго. Не больше чем на пять недель. Ровно столько провел в Америке Борис Эйфман, приглашенный «Нью-Йорк-Сити-балет» для постановки спектакля, посвященного столетию Баланчина. Потом истосковавшийся по родной труппе хореограф поспешил на родину, а за репетиции взялись местные преподаватели. Перед вылетом в Америку на премьеру, которая состоится 18 июня, Эйфман согласился рассказать нам о работе в чужих краях.

— Борис Яковлевич, почему мировая премьера в Америке?

— Таков договор с американским театром. Там вообще не предполагали, что этот балет будет показан в Петербурге, потому что меня пригласили поставить спектакль с американской труппой. А у меня была мечта: сначала показать спектакль в первом «доме» Баланчина, Мариинском театре, а потом уже во втором, в Америке. Я вначале ставил балет со своими артистами, а уже потом перенес его в Нью-Йорк. Увы, пока договоренности с Мариинским нет, но, надеюсь, осенью мы найдем площадку, и петербургский зритель увидит «Мусагета».

— Рассказ о судьбе человека трудно сжать до рамок спектакля. Какие вы выбрали линии, акценты в судьбе Баланчина в американской постановке?

— Я бы не сказал, что при всем количестве романов, которые у него были, он сам интересный герой для романа. Его жизнь складывалась очень счастливо. Двадцать лет прожил в Петербурге, напитался влиянием Лопухова, Березовского. Вовремя уехал (в отличие от Якобсона, который остался и погиб здесь). Соединив русскую классику, новации и впитав в себя американизм, Баланчин создал свой балет.

Думаю, он был счастлив потому, что был абсолютно гармоничной личностью. Любил вкусно поесть, выпить, любил красивых женщин, которые его всегда окружали. Я читал воспоминания балерин о нем: они его боготворили и боялись. Меня поразила фраза: Баланчин знал о театре все, вплоть до того, кто в данный момент поднимается в лифте.

В своем спектакле я хотел показать участь хореографа, который должен создавать из пустого пространства какую-то пластическую жизнь, одухотворенную идеями.

«Мусагет» — точное название (по-древнегречески — предводитель муз). Человек, с одной стороны, вдохновлялся музами (так называл своих балерин — музами), с другой стороны — он был их «предводителем».

Я не делал копию Баланчина, но старался, чтобы он как можно глубже вошел в меня, — и получился балет как бы на стыке двух театров.

— Если бы не юбилей и приглашение, вы бы выбрали другого героя-хореографа?

— Скорее, поставил бы балет о Якобсоне, с которым был в теплых отношениях. Мне ближе личности, которые несут на себе печать трагической судьбы.

— Как работалось с американскими артистами? Вы ведь привыкли к своей изысканной, отобранной лично вами труппе.

— Это было непросто, особенно первые две недели. Там большая труппа, около 90 человек. У них своя система работы, свой темперамент, ритм жизни. Американцы профессионалы, но они приходят в зал работать, а мы — сгорать. Были острые моменты, когда понимал, что мы просто теряем время, но потом я их все-таки завел! И прощались мы друзьями.

— Как сейчас американцы относятся к «посланникам» русской культуры?

— Мне кажется, что в массе своей американцы всегда хорошо относились к русскому балету. Другое дело, до наших гастролей у них существовало убеждение, что русский балет — это только классика, Мариинский и Большой театры. Поэтому когда мы с 98-го начали ежегодно гастролировать в США, мы убедили любителей балета в том, что в России есть и современный балет. Отношение к русскому искусству самое восторженное. Был период, когда мы показывали спектакль в «Сити-центре», Темирканов дирижировал рядом в «Каргени-Холл», Гергиев — в «Метрополитен», неподалеку шла выставка русских художников — и все это на одном пятачке в Нью-Йорке было востребовано.

— Можно сказать, что театр Эйфмана оказывает определенное влияние на развитие балета в мире?

— Сейчас уже да. Наш театр является прямым наследником русского балетного театра. Мы развиваем жанр психодрамы, создаем театральное зрелище, где актер — первопричина и главная ценность. Показываем, что танец тела способен выразить не только эмоции, но даже философию. И я замечаю, что этот тип театрального спектакля с драматургией, светом, с актерскими работами, интересными характерами все больше завоевывает позиции в балетным мире. Даже молодые авангардисты, которые работали в малых формах, стремятся к полноценным сюжетным спектаклям. И публика все больше тяготеет к этому.

— Давайте представим такую фантастическую ситуацию: вас просят поставить балет, посвященный хореографу Борису Эйфману. Что в нем будет обязательно?

— Ну, мне еще рано об этом думать! А вообще, я еще менее интересный герой для романа, чем Баланчин. К счастью, очень рано понял, что мне не совместить все то, что может дать мир. И сделал выбор в пользу той жизни, которая для меня естественна. Да, она практически проходит в репетиционном зале, приходится многим жертвовать. Но только так достигаются моменты вдохновения, наивысшего удовлетворения от ощущения себя человеком, который ТВОРИТ — и это ни с чем не сравнимо.

Пока у него другие, не автобиографические планы. Эйфман уже приступил к репетициям балета «Анна Каренина», уже погрузился в глубины женского подсознания и потаенных, клокочущих в нем страстей. А еще начала понемногу обретать реальные черты давняя мечта хореографа о Дворце танца, в котором соединятся три века русского балета, театр и балетная школа. Уж коли этот грандиозный проект в Петербурге состоится (а иначе и не может быть!), тогда плакали американцы: из хозяйского дворца уж не выманишь творца!

Марина Полубарьева
МК в Питере №23/45 за 11-06-2004

МК в Питере

отзывы написать

Написать отзыв

Внимание! Если вы зарегистрированы, вы можете оставлять сообщения с аватаром и возможностью получения личных сообщений

Rambler's Top100