Lifestyle, новости культуры

Фитнес для призрака и свалка для культуры

16:26:10, 20 октября 2005
Оперная труппа Большого театра завершила свои гастроли оперой Леонида Десятникова «Дети Розенталя». Клонированный Моцарт, выживший благодаря веками выработанному противоядию, бросил в пустоту: «И я один в этом мире». После чего зал разразился продолжительной овацией, усилившейся в момент выхода юбиляра Десятникова. Его день рождения удачно совпал с петербургской премьерой его последней оперы, вызвавшей известный скандал в Москве. Опера была заказана дирекцией Большого театра для усовершенствования и полноты собственного репертуара.

В предыдущий гастрольный визит Большой привозил с собой в Петербург оперу «Евгений Онегин» в постановке Бориса Покровского и «Лебединое озеро» в хореографии Юрия Григоровича — исключительно Чайковского из «золотого саркофага», как долгое время называли первый театр страны. К слову, в 2000 году Борис Покровский возобновлял спектакль, впервые осуществленный им же в 1944 году. Да и романтизированная версия «Лебединого озера» с Анастасией Волочковой в партии Одетты-Одиллии тоже смотрелось позавчерашним днем.

На этот раз ситуация качественно иная. Петербуржцы увидели сначала оперу Рихарда Вагнера «Летучий голландец», поставленную антитрадиционалистом Петером Конвичным. Затем уже упомянутую оперу Леонида Десятникова, мировая премьера которой состоялась в марте текущего года. Следовательно, оба спектакля представляли номинацию «Современное искусство». Каждый из спектаклей был повторен дважды, и всякий раз при аншлагах и радушных горячих аплодисментах как завсегдатаев, так и любителей театральной моды, как будто истосковавшихся по чему-то, чего не имеют у себя дома, в Петербурге.

Петер, сын знаменитого дирижера Франца Конвичного, вероятно, переевший в свои юные годы традиционных и классических оперных блюд, по достижении зрелости перешел на другую диету, перестраивая смыслы классической оперы. Впрочем, нельзя упускать из виду того, что Петер Конвичный родился в год окончания второй мировой войны, в его крови — победно-бунтарские тела и антитела. Это и помогло ему зарекомендовать себя как режиссера-модернизатора, обладателя другого взгляда на оперный мир Вагнера. И с помощью этого мира — согласно традициям немецкого концептуализма и социализма — помочь соотечественникам увидеть проблемы своего общества со стороны.

Впрочем, в русском «Голландце» Конвичный предстал довольно хитрым и ироничным. Он сыграл в двойную игру: продемонстрировал пресловутое «двоемирие» — декорациии старого театра (мир Вечности корабля-призрака) и новые «высокие технологии». При этом никому не отдал однозначных симпатий.

И лишенный приюта Голландец, и прочно стоящий на земле бюргер Даланд едва ли не в равной степени смешны и претенциозны. Даже жертва оперы — романтичная девушка Сента, призванная спасти Голландца от вечных скитаний, — оказывается одержимой шизофреничкой, которая взрывает под занавес все, включая погруженный во тьму зрительный зал. При таком раскладе одинаково условными предстают и сверкающее ослепительным светом помещение провинциального фитнес-клуба, и реалистичный морской задник а-ля Айвазовский или Роллер. И ничто не скандализирует, а только забавляет.

Конечно, скандализировать современника крайне сложно, а порой невозможно: все многажды пуганные. Поэтому жаркими овациями завершился показ и второй оперы, привезенной театром-конкурентом Мариинского. Ничего раздражающего не оказалось ни в музыке Леонида Десятникова, ни в режиссуре Эймунтаса Някрошюса. Это опера про короткую жизнь возвращенных неестественным научным путем пяти композиторов-классиков, имена которых известны во всем мире.

Музыка и либретто породили соответствующее зрелище. Ничего удивительного не было в том, что герметичный литовец Някрошюс не счел нужным напрямую представить зрителю такую реалию либретто Владимира Сорокина, как знаменитую «Площадь трех вокзалов». Более важными стали для него мрачные, отстраненные, но затягивающие в себя как в воронку геометрические фигуры-метафоры. Например, что-то вроде овала, приобретающего то облик ванны, куда помещаются для экспериментов зародыши, то форму старого радиоприемника, то коляски, то оркестровой ямы, то, наконец, циркового ринга. Внутри этого формотворчества пять клонированных композиторов-фриков (фрик — вызывающий, причудливый образ с необычным поведением. — Прим. ред.).

Почувствовал и передал Някрошюс физиологическое отвращение от темы клонирования. Вместе с сыном, молодым художником Мариусом, он приправил действие эстетикой трэша, мусорки. Ущербность идеи опыта Франкенштейна он периодически выражал через провода-сосуды, которые обрушивались на сцену и обрывали всякую связь с жизнью. Возможно, музыка и либретто могли бы найти другое, более щадящее и менее зацикленное воплощение, но случилось то, что случилось.

А музыку Леонид Десятников написал милейшую, выместив свои школьные представления о композиторах-классиках, чьи портреты с обложек и стен сверлили глазами учеников советских музыкальных школ. Композитор-петербуржец показал себя вечным пленником классической музыки. Хотя Моцарт был представлен преимущественно фигурально: стилизовать великого оказалось не под силу. На Вагнера рука поднялась тоже не слишком высоко. Зато феноменально удались стилизаторские клонирования Верди, Мусоргского и Чайковского.

Но еще большую радость доставили оркестр, хор и солисты Большого театра. Вместе с сыном советского баса — дирижером Александром Ведерниковым они демонстрировали чудеса интеллектуального роста и порождали чувство гордости и покоя.

ФОТО Дамира ЮСУПОВА

Санкт-Петербургские Ведомости

отзывы написать

Написать отзыв

Внимание! Если вы зарегистрированы, вы можете оставлять сообщения с аватаром и возможностью получения личных сообщений

Rambler's Top100