Lifestyle, новости культуры

Жужжит

20:22:16, 16 декабря 2007

Что-то витает в воздухе, раз хрестоматийный роман Достоевского опять в центре внимания интерпретаторов. Конечно, аудиторию кукольного театра невозможно сравнить с публикой «Первого канала», по которому только что прошел одноименный сериал Дмитрия Светозарова. Однако смыслы, высекаемые Анной Викторовой и ее товарищами, самодостаточны и не менее важны.

Собственно, «витает» понятно что: дух денег. Всем понадобились деньги (больше, чем прежде, когда нечего было купить, а кое-что доставалось гарантированно). Если денег нет, человек действует – так или иначе. Один при этом жертвует собой (пашет на трех работах, к примеру). Второй готов пожертвовать только другими – вплоть до убийства.

Очень просто? Да. Поскольку жизнь, в сущности своей, очень проста. И лишь одни великие книги в назидание читателю принуждают своих героев к рассуждениям о всеобщем благе с трупом в подполье этого блага – или к бесплодным самокопаниям типа «тварь ли я дрожащая или право имею?». Впрочем, мы знаем: иной раз и на суде какие-нибудь маньяки вдруг начинают говорить о «высоких материях». Без «рассуждений» сложнейшая человеческая натура, если она такова, все же не может существовать.

Важен результат философствований и самокопаний. Остановит ли человека его совесть или нет и он станет убийцей? А с убийцей что-то внутренне случится? или ничего? Гамлет, как известно, мучился вопросом «быть или не быть?» – хотел свести счеты с собственной жизнью, но не грубая материальная выгода омрачала его чело. Достоевский, современник и жертва совсем иной общественной формации, опроверг/дополнил вековую российскую мудрость: от трудов праведных не наживешь палат каменных, показав, что преступно добытым воспользоваться невозможно.

Нынче мы словно вернулись на полтора столетия назад, да уже с опытом двадцатого века, который своими массовыми убийствами вроде как совсем иначе поставил проблему совести: выдал индульгенцию незрелым душам. Многие забыли предостережения классических авторов и помнят роман Достоевского как детектив – кто кого: Порфирий победит Родю или Родя – Порфирия? А Соня вообще для многих – просто женский персонаж, олицетворяет «любовную линию»... или что-то вроде жены декабриста, коли на каторгу приехала...

Вот на этом, мне кажется, убогом фоне и появляется спектакль театра «Кукольный формат», аттестуемый так: «Картинки из романа Федора Достоевского «Преступление и наказание» и кое-что из Александра Пушкина и Даниила Хармса».

Сразу скажу: спектакль провокационный, вплоть до того, что на оборотной стороне программки печатается «Инструкция по изготовлению «куклы» для визитов к петербургским старушкам», где «куклу» надо понимать в соответствии с уголовным жаргоном, а не с приличной игрой детей-актеров. Далеко не все зрители оказываются готовы игру с Достоевским (так назывался один из предваряющих постановку этапов) поддержать.

Во-первых, кого-то смущает то, что перед нами – откровенный комикс: «картинки из романа». Но ведь как ни велико искусство кукол, им не под силу содержание произведения, сюжет и фабула которого укладываются более-менее полно лишь в многосерийный фильм. При этом «картинки» театра ни в коем случае не примитивные, они скорее отсылают к анимации – лаконичной, но насыщенной смыслами и живописностью.

Петербург встает на крохотной сцене «Кукольного формата» не просто изобретательно, а изысканно изобретательно. Мы видим образ города, который жарит героев своим воспаленным желтым достоевским светом, загоняет в угол, давит их всей силой каменных плоскостей. Этот город – мертвый (без воды, без синего и зеленого), это морок. Кстати, подобный город – только не голо-пустой, а населенный – явлен в «Тихих страницах» (1993) Александра Сокурова: фильм по тому же роману исследовал не умствования, а наказание (впрочем, не буду забегать вперед).

И «внутри» Петербурга от него не скрыться: первое же построение декорации отправляет аккурат под хрестоматийную крышку гроба – отправляет самого зрителя (а про «каморку Раскольникова» настоящей публике напоминать не требуется).

Во-вторых, «Кукольный формат», известный особым пристрастием к вечно и парадоксально живому «Петербургскому тексту», свободно включает в свою игру фрагментик пушкинско-чайковской «Пиковой дамы» и Хармса с его многочисленными старуха-ха-ми. Театр отважно поместил на своем сайте две рецензии московских авторов – они в шоке от подобных вольностей. Осмелюсь предположить, что петербуржцам – как вот мне, например, – эти сцены, наоборот, весьма приглянутся.

Они не то что дают объем происходящему (объема тут хватает), а неуловимо актуализируют страдания ума от своей холодной расчетливости. Распространяя их на полсотни лет назад и на полсотни лет вперед – достается и безумному бедному Германну с его манией обогащения, и хармсовским абстракциям.

В любом случае и убиенная Лизавета, сестра процентщицы, возникающая в подвенечной фате аки германновская Лиза, и стая в полсотни крохотных старушек с трясущимися головами – все они донимают Раскольникова как абсурдные бредовые видения. Как больные образы не устоявшей – упавшей и разбившейся совести. Что совершенно логично в ходе спектакля.

Поскольку, в-третьих, из всего романа в постановку взята лишь одна линия: Раскольников и его жалкая личность. Постепенно становящаяся страшной. Ибо сей гордец вовсе не раскаялся. Даже в разговоре с Соней (она – антитеза, безусловно, однако по-своему беспомощна) сваливает случившееся на черта, который его «вел». Будто куклу-марионетку?..

С топора, с ладоней Раскольникова течет и течет «шекспировская» кровь, их не отмыть ни в какой, даже огромной, шайке. Отвратительная муха – как опухоль в мозгу – все жужжит и жужжит над окровавленным лезвием (гениален крупный план в кукольном театре: куклы и вещи меняют свой масштаб, а то и вовсе перед нами человек). Но, кажется, этот несчастный студент-«философ» даже не сходит с ума, пораженного заемной теорией и славой героя в символической треуголке.

И можно, конечно же, сожалеть, что нам не представлены ни Порфирий Петрович, ни Свидригайлов, ни Катерина Ивановна, ни Лужин, ни Разумихин... ну так все они – хор в разговоре человека с самим собою. Человека, отвергшего даже заветы и мольбы матери.

В трагическом выводе театра о нераскаянии холодного интеллекта, который без совести не дорастает до подлинного, нельзя не прочесть особую горечь сего дня. Вообще время и часы – персонажи спектакля. В финале в проеме раздвинувшейся немного декорации, будто смещена для последнего прощания крышка гроба, движутся перед изумленным зрителем актеры в своих черных балахонах – как резные фигуры святых и грешников в часах какого-нибудь старинного европейского собора.

Века проходят, храмы громоздятся, а истины снова и снова проваливаются в какую-то щель.

Санкт-Петербургские Ведомости

отзывы написать

Написать отзыв

Внимание! Если вы зарегистрированы, вы можете оставлять сообщения с аватаром и возможностью получения личных сообщений

Rambler's Top100