Lifestyle, новости культуры

Большие сюжеты состоятиз секунд

19:28:28, 18 декабря 2007
Большие сюжеты состоятиз секунд

В Петербурге прошла презентация книги комиксов «Заяц ПЦ». Вместе с зайцем приезжала и его автор («мама», как говорят некоторые поклонники) – поэт и писатель Линор Горалик.
В разное время Горалик называли «феей русского Интернета», «энергичной молодой писательницей», «кумиром молодежи», «лауреатом молодежной премии «Триумф», теперь вот – «мамой зайца ПЦ». Линор Горалик – автор нескольких сборников стихов и короткой прозы, двух романов (в соавторстве), исследования «Полая женщина: мир Барби снаружи и изнутри».
Только что в издательстве «НЛО» вышла ее сказка о бессмертном слоне «Мартин не плачет».
Там же готовится к печати сборник короткой прозы «Короче».
О ней вспоминают в первую очередь, когда речь заходит о молодой современной литературе.
С Линор ГОРАЛИК встретилась наш корреспондент Мария КАМЕНЕЦКАЯ.

 

– Линор, недавно видела вас в «Школе злословия», где вы, в частности, говорили о том, как появляются короткие и очень короткие рассказы. А почему вообще возникло ощущение, что писать надо коротко?

– Я устроена так, что меня интересуют только живые люди. И даже масштабные события (например, война) интересуют меня как набор происшествий с частными людьми. Мне всегда кажется, что большие сюжеты состоят из секунд. Например, брак – довольно популярный сюжет долгих романов, но происходит он в каждый момент времени. И в каждой беседе между состоящими в браке людьми вся их семейная жизнь, весь этот сюжет присутствует сразу, целиком. Мне кажется, чтобы рассказать о том, что происходит, совсем не обязательно демонстрировать их отношения во времени: иногда достаточно одного кусочка, сцены, сконструированной так, что все становится понятно. И в этом смысле короткая проза долгое время мне была очень близка.

Роман, который я писала последние полтора года, оказался крайне неудачным, именно потому, что он не мог существовать как роман, все это нужно было делать в короткой прозе. А так – оказалось слишком много лишнего, много пустого пространства. Этот текст сыграл для меня терапевтическую роль, но никакого отношения к литературе он, к сожалению, не имеет.

– На всякий случай уточняю: все ваши истории выдуманные? Только «оформленные» под документальность?

– Да, и в сборнике «Короче» есть довольно большой цикл «Говорит...» на сто с лишним текстов, построенный так, как будто тексты не просто документальные, а являются прямой речью. Но среди них, может быть, всего десяток подлинных монологов, пересказанных с разрешения авторов.

– Выбор этих фрагментов жизни происходит осознанно? То есть вы можете сказать, что вам интересно, а что не будет интересно никогда?

– Простыми словами – мне интересны эмоции. Интересны моменты, когда люди вдруг понимают, что они действительно умрут. И моменты, когда люди вдруг понимают, что действительно не умрут. И продолжают с этим сознанием жить, заниматься всякими мелкими делами. То есть та плоскость сознания, где человек взаимодействует не с другими людьми, а с собственной душой, со всеми ее неприятными качествами. Взаимодействует каждую минуту, а не на протяжении многих лет.

– В литературе есть тенденция к тому, что тексты становятся короче: рассказы на полстраницы, наблюдения на две строчки... С чем это связано, как считаете?

– Динамика жизни стала выше, восприятие – резче, а социальные связи – обрывочнее. Скажем, живший сто – сто пятьдесят лет назад человек от рождения до смерти знал, в общем-то, одних и тех же людей. Что происходит сейчас, понятно, можно не вдаваться в подробности.

Семейная сага требует опыта жизни внутри саги, семьи, закрытого общества. Короткая проза требует навыков ровно обратных, как раз тех, которыми мы все вынуждены овладевать. Она требует опыта жизни внутри обрывочных социальных связей.

– Но у людей есть привычка возвращаться к романам, перечитывать любимое. А как быть с короткой прозой?

– Не знаю. Я сама очень люблю саги, английские романы. Я очень люблю этот медленный долгий текст. Я читала, наверное, всю Агату Кристи. Я человек, который может перечитывать Дрюона и Эриа (хоть это и не английские романы) по восемьсот раз. Но есть и огромный пласт короткой и очень короткой прозы, которую я перечитываю или, за счет объема, знаю наизусть.

Наверное, это совершенно разная еда. Для меня. Как для других, понятия не имею. Но я твердо знаю, что «смерть романа», о которой говорят, не произойдет. От огромного удовольствия – надолго проваливаться в цельный мир – никто никогда не откажется. А люди, которые сейчас умеют писать такие романы, вызывают у меня восхищение, доходящее до столбняка. Последним романом, который я прочитала, была замечательная «Зубная фея» Грэма Джойса. До этого – «Клуб Ракалий» Джонатана Коу, настоящая сага, подлинный «роман взросления». Мне кажется очень важным, что есть люди, которые могут выстраивать протяженную прозу в этом разорванном времени.

– Моя коллега однажды слышала ваше выступление, посвященное гламуру. И ваш рассказ произвел на нее большое впечатление. Слово «гламур» так часто употребляется, что потеряло всякий смысл. И никто не понимает, что это за мир такой. Если знаете, расскажите.

– Вот смотрите: у любого неприятного явления (допустим, у тяжелой болезни) всегда есть и плюсы. Забота, повышенное внимание ближних, особое состояние духа... Это называется «вторичными выгодами». Если мы вынем из болезни все по-настоящему плохое – боль, страх, страдание, – останутся только вторичные выгоды. Так вот, «гламур» – воображаемый «гламур», конструкт – это такой мир, где есть только вторичные выгоды. Мир, устроенный так, как если бы «приход» от героина длился всегда, как если бы от физического истощения наступало только эйфорическое головокружение, а в личной драме был бы только романтический пафос, который присутствует в любом разрыве отношений, но отсутствовали бы боль, чувство краха, страх, раскаяние. В этом отношении воображаемый мир «гламура» поразительно привлекателен.

Сегодня я наблюдала сцену. Очень красивая, тщательно одетая девушка говорила в мобильный телефон: «Ты об этом пожалеешь. У меня по жизни будет все. У тебя – ничего». Мир гламура состоит только из этого разговора, из точек высокого пафоса. Перед нами сцена из насыщенной, захватывающей жизни, но эта точка длится ровно три секунды. Дальше девушка идет, запирается в туалете и плачет. Конструкт гламура устроен так, как если бы этого продолжения не было.

– Вы часто говорите о том, что массовая культура вас завораживает.

– Да, это точно.

– Чем?

– Само выражение «массовая культура» подразумевает снисходительность. Оно произносится человеком, который считает, что есть «культура» и есть – «массовая культура». Но массовая культура существует только потому, что культурные потребности есть у любого человека вне зависимости от образования и интеллекта. Массовая культура интересна мне тем, что удовлетворяет запросы огромного количества людей. И их запросы, по сути, ничем не отличаются от наших. Просто они привыкли есть другую пищу. Когда-то люди плакали под Фрэнка Синатру, хотя тексты у него – тихий ужас, «любовь-морковь». Сейчас люди плачут под группу «Блестящие» и имеют на это полное право. Это язык, на котором они привыкли говорить о своих эмоциях.

Культура – это роскошь. Существование культуры означает, что человек сравнительно сыт и чувствует себя в безопасности, хотя бы на очень короткое время. Массовая культура – это массовая роскошь, доступная каждому. Как в других странах, не в России, автомобиль. В некотором смысле массовая культура означает мирное время. Ведь нет никакой массовой культуры времен кровопролитий в Боснии, но есть массовая культура военной Америки, потому что на территории Америки не воевали.

– Значит, вы не считаете, что людям надо предлагать что-то более интересное, глубокое. Может, более сложное.

– Знаете, я много об этом думала. Чем больше живу, тем больше об этом думаю. И с годами поняла одну вещь. Мне, наверное, не хочется, чтобы люди были культурными, умными или образованными. Мне хочется, чтобы они не страдали. И я не знаю, будет ли человек меньше страдать, если ознакомится, к примеру, с творчеством Яна Сатуновского (поэт, автор множества стихов, статей, поэтических сборников «Хочу ли я посмертной славы...», «Рубленая проза: собрание стихотворений», «Среди бела дня». Все сборники вышли посмертно. – М. К.).

– Понятно, что есть добротная массовая культура. Та же Агата Кристи. Но есть и массовая культура плохого качества, которая часто доступнее и которая отвлекает внимание от чего-то стоящего.

– На самом деле плохое не выживает. Я уверена, что у нас обеих сейчас в голове фамилия Донцова. Я прочитала несколько романов Донцовой. Да, конечно, они написаны отвратительным языком, но для большинства людей язык не принципиально важен. А так – бодрый сюжет, бодрый текст. В нем есть эмоции, есть сюжет. Хорошо, если эта литература делает людей чуть-чуть более счастливыми, хоть на несколько часов. Плохо написан? Да и фиг с ним. Вот мой холодильник с эстетической точки зрения ничего собой не представляет, зато прекрасно работает, и у меня нет повода его менять. Но есть люди, для которых дизайн их холодильника действительно важен. Для них я – плебей.

– Вы где-то недавно сказали, что диапазон современной поэзии очень расширился. За счет чего?

– Да, поэзия становится удивительно разнообразной. Хотя бы за счет того, что поэзия перестала искусственно фильтроваться публикаторами. Интернет дал возможность публикации всем. Это упрощает дело, хотя ничего принципиально нового в этом нет. Во многих странах примерно так было давно – все могли напечататься в университетских журналах, в самодельных газетах. Но благодаря сети в сфере нашего зрения появились, например, некоторое количество поэтов, о которых сейчас говорят в первую очередь. Они не пытались войти в профессиональный круг, то есть не слали тексты в редакции, они просто публиковали стихи на поэтических сайтах или в Живом Журнале. Они писали для себя и для своих друзей, ни под кого не подстраивались, не ограничивали себя никакими рамками. Когда о них постепенно узнало поэтическое сообщество, у них был сформированный мир, сформированный язык. Они оказались драгоценными находками.

– Линор, в той же «Школе злословия» вы сказали, что ваши персонажи в итоге все оказываются живыми и все – хорошими. Я так понимаю, что это ваша жизненная позиция. Очень неудобная, сложная и, пожалуй, несовременная.

– Кроме старухи Шапокляк я не знаю ни одного человека, который бы сознательно совершал плохие поступки. Я встречала много людей, делающих плохое. Но я не встречала людей с намерением сделать плохое. Это действительно разные вещи. Поговорите с любым человеком, который совершил нехороший поступок. Он будет объяснять свои мотивы, и эти мотивы окажутся совершенно человеческими, в них не будет намерения совершить зло. Зачастую они не оправдывают поступок, но помогают его понять – безусловно.

Я очень люблю Честертона, для меня слова «христианин» и «отец Браун» почти эквивалентны. Если помните, в одном рассказе отца Брауна спрашивают о том, как он разгадывает все эти преступления. И он дает удивительный ответ: «Все эти преступления совершил я». Выдержав паузу, он объясняет, что не буквально, не своими руками, но не было ситуации, когда бы он не мог представить себя на месте преступника.

У одного моего близкого друга есть замечательное выражение: «Это его извиняет, но не оправдывает». Оно, на мой взгляд, применимо тогда, когда человек знал, что должен был поступить иначе, но не смог. Я всегда стараюсь помнить о таких вещах (получается, конечно, не всегда). Кроме того, когда я встречаю человека, который поступил дурно, у меня нет ни малейшего ощущения, что я не могла оказаться на его месте. Судить страшно.

Санкт-Петербургские Ведомости

отзывы написать

Написать отзыв

Внимание! Если вы зарегистрированы, вы можете оставлять сообщения с аватаром и возможностью получения личных сообщений

Rambler's Top100